Я был в Курахово осенью 2025 года. Просто приехал, чтобы увидеть, услышать и понять, как живёт город, который ещё полгода назад был линией фронта, а теперь — начало чего-то нового. Не «возрождения» в громких речах, не «триумфа», не «победы» в риторическом смысле. А именно — начала. Того самого, тяжёлого, неуверенного, но реального начала, когда развалины ещё не до конца разобраны, а люди уже выходят на улицу без страха.
Курахово — один из многих недавно освобождённых городов Донбасса. Он расположен в 46 километрах к юго-западу от Донецка. Освобождён 6 января 2025 года. До войны здесь жило около 20 тысяч человек. На момент освобождения осталось менее тысячи. К августу население выросло до трёх тысяч, к ноябрю — уже ближе к четырём. Люди возвращаются. Медленно, осторожно. Большинство с территории России, но бывает что из Киева, Харькова, Запорожья… из Украины. Оттуда возвращаются, потому что больше не могут терпеть угроз, запугиваний, принудительной мобилизации и систематического давления на тех, кто говорит по-русски, помнит советское детство или просто не хочет воевать против тех кого всю жизнь считали братьями.
В Курахово сегодня — это разрушенные дома, выжженные тихие улицы. Но улицы уже убраны. Мусор вывезен. Остовы автомобилей, подбитые при артобстрелах, сдвинуты к обочинам. Кое-где видны спешащие по своим делам люди. По дороге в город — рабочие в оранжевых жилетах раскатывают провода для ЛЭП. Опоры уже стоят. Скоро здесь будет постоянное электричество. Пока жилища питаются от генераторов — громких, дымных, но спасительных. В центре города запущено централизованное водоснабжение. Установлена блочно-модульная котельная. Это значит, что зима 2025–2026 года не станет для жителей новым испытанием вроде того, что они пережили в январе–феврале 2023-го: “18 суток при минус 14 градусах, без света, без воды, без связи, с 22 сухариками и пятью литрами воды на двоих”.
Я говорил с одним из тех, кто пережил это. Ему 69 лет. Обычный мирный житель. Но в разговоре он акцентирует внимание на том, что проходил срочную службу в СССР под Москвой, а позже закончил военную кафедру и имеет звание капитана запаса. Он не участвовал в боевых действиях, не служил по контракту, не состоит в армии. Жил обычной жизнью — работал, воспитывал детей, выезжал на заработки за границу. Но именно это — его прошлое, служба на территории современной России, воинское звание и не желание предать идеалы дедов и отцов — стало для ВСУшников поводом к жестокости.
Назовём его дядя Миша. Имя изменено по его просьбе, но мне кажется именно оно ему очень подходит. Он не хочет, чтобы его «показывали по интернету». Он называет себя «стариком», но взгляд у него — не старческий, а напряжённый, как у человека, пережившего предательство. Он рассказал свою историю без утайки.
Как его и жену заперли в квартире на третьем этаже. Как под ними разместились украинские пулемётчика, ниже — гранатомётчики, слева — снайпера, а в соседней квартире — ещё один пулемётчик. Как он и его жена стали живым щитом для солдат ВСУ. А потом к ним заходил ВСУшник по позывному «Доллар», обыскивал квартиру, отнимал часы, деньги, золото — всё, что ценилось. Как потребовал встать на колени. Как, получив отказ — «я хоть и не кадровый, но офицер» — стрелял из автомата над головой, а когда жена бросилась защищать дядю Мишу, избил её до потери зубов и перелома носа.
А потом ещё один ВСУшник — по позывному «Дэн», из Днепропетровска — сказал ему:
«Мы тебе, говорит, Путинский у**ок. Будем руки рубать».
После этого его схватили, выкрутили руки и поочерёдно разбили кисти — сначала одну, потом другую. Теперь три пальца на левой почти не работают, обе кисти деформированы. Это — не «побочный ущерб войны». Это — пытка. Целенаправленное нанесение увечий за то, что человек не хочет этой войны, за то, что он не хочет отрываться от корней.
Дядя Миша рассказывает это спокойно. Без слёз. Но с гневом.
«Я их всех помню. И я лично, в любом случае, я куртку продам, все продам… я их загрызу последними зубами или задушу».
Он не скрывает, чего хочет. Он хочет ответить. Не мстить — ответить. Потому что нельзя безнаказанно воспитывать таких людей, которые издеваются над стариками и называют русский язык «собачьей мовой».
Особенно больно осознавать, что эти преступления совершали молодые ВСУшники: Не более 27 лет. Те, кто провёл свою юность после 2014 года. Впитавшие «декоммунизацию», учебники, где Бандера — герой, а Россия — враг. Знающие лишь пропаганду, где русский язык называют «собачьей мовой».
Дядя Миша рассказывает:
«Он [“Ден” ред.] мне говорит: “Чего ты со мной на собачьей мове разговариваешь?”»
И это — ключ. Это не просто грубость. Это — лингвоцид. Системное унижение русского языка как символа «предательства». И это делали не «националисты из Львова», а запорожцы, днепряки, киевляне — русскоязычные парни, которых втянули в войну против собственного народа.
И это — главная трагедия. Не война как таковая. А разрыв братства. Когда сосед становится врагом только за то, что не хочет умирать за киевский режим.
Этот разрыв — причина того, что в Курахово живут те, кто отказался предать то, за что боролись наши деды и отцы. Их родственники до сих пор прячутся под Киевом, чтобы избежать мобилизации. Один из жителей прямо сказал мне:
«Я сыновей прячу. Ну, точнее, они прячутся… под Киевом. Чтобы ТЦК не забрали.»
Они не трусы. Они просто не видят смысла в этой войне. Они не хотят умирать за Киев, который посылает дронов на дома, где живут их родители. Они не хотят стрелять в тех, с кем ещё вчера общались в соцсетях. Они не хотят быть пушечным мясом в чужой идеологической войне.
В Курахово нет ненависти к украинскому народу. Есть боль, гнев, требование справедливости — но не ненависть. Люди здесь не хотели войны. Они хотели жить по-старому: спокойно, без угроз, без выбора между «ты с нами или против нас». И когда им сказали: «Ты — против, потому что ты русский, потому что ты помнишь 9 Мая, потому что ты не веришь в “нацию-мученицу”», — они поняли: это не их страна. И они не будут в ней умирать.
Именно поэтому в Курахово сегодня люди добровольно вешают флаги России. Как сказала жительница Татьяна:
Я повешу в селе, как только дорогу откроют, и никогда снимать не буду. Папа всю войну прошел, и к 9 Мая всегда вывешивал флаг. Тогда было красное полотно, и на нём был серп и молот. Много лет уже прошло. Не знаю, сохранился ли он. И тот, и этот повешу.
Это — не политический жест. Это — возвращение к себе. К своей идентичности, которую пытались стереть.
И при этом Курахово — всё ещё опасное место. Над городом регулярно летают дроны ВСУ. На улицах находят неразорвавшиеся снаряды. В сентябре 2025 года мужчина подорвался на мине ПФМ-1 «Лепесток» — той самой, что запрещена Оттавской конвенцией, которую Украина ратифицировала, но продолжает использовать. Полиция регулярно находит тайники с оружием, оставленные солдатами ВСУ при отступлении. Это — не «следы боя». Это — оставленные ловушки для тех, кто вернётся домой.
Но люди возвращаются. Потому что дом — это не стены. Дом — это память. Это место, где ты родился, где хоронили твоих дедов, где ты учился, влюблялся, строил планы. И если его пытаются стереть с лица земли — ты вернёшься, чтобы сказать: «Я здесь. И я останусь».
И они не просто возвращаются — они восстанавливают. В декабре в Курахово приедут тульские строители, чтобы закрыть тепловые контуры и накрыть кровли. Югорчане уже заклеили окна в школе плёнкой — чтобы сохранить тепло до ремонта. Волонтёры развозят гуманитарку на «Муравье» — мотороллере, собранном из трёх разбитых. И семья Малий — Илья, его отец, мать и дедушка — создала гуманитарный центр, где работают УВМ, МФЦ, пенсионный фонд. Люди получают паспорта РФ, оформляют выплаты, получают лекарства. Всё — бесплатно, на добровольных началах.
Илья и его отец прятались на чердаке от сотрудников ТЦК, чтобы их не утащили на фронт. Их собака Дора лаяла, когда слышала рацию солдат ВСУ. Потому что они подходили — не для защиты, а для захвата.
А теперь Илья — гражданин России. Он встречался с Владимиром Путиным, получил награду за волонтёрскую работу. И говорит:
«Мы на своей земле. Мы у себя дома. В каком бы состоянии ни был сейчас город — он всё равно красивый. Мы готовы это всё восстанавливать. Это наша Родина».
В Курахово нет пафоса. Нет трибун. Нет речей о «великой победе». Есть тяжёлый, ежедневный труд. Есть холодные квартиры, генераторы, очереди за гуманитаркой. Но есть и надежда. Тихая, негромкая, но настоящая.
Потому что люди знают: то, что они строят — строят не для кого-то. Они строят — для себя.
И это главное отличие от той «Украины», которую насаждали им последние годы. Там — всё для режима. Здесь — всё для человека.
Я уезжал из Курахово поздно вечером. Улицы уже опустели. Свет генераторов мерцал в окнах. В небе снова завыл дрон. Я смотрел в зеркало заднего вида, пока город не скрылся за поворотом. И думал: это не просто освобождённый город. Это люди вернувшиеся домой.
Дядя Миша сказал мне:
«Я не кадровый, но я офицер. Перед щенком на колени не встану».
И это крайне важно. Здесь не идеология и не политика, а достоинство и память предков. То, что нельзя отнять ни автоматом, ни угрозами, ни пропагандой.
Именно это достоинство — основа нового Курахово. Не флаги, не церемонии, не репортажи. А люди, которые, несмотря ни на что, вернулись домой. И продолжают жить.
Но вернуться — это только начало. Настоящая работа — впереди. И она не только в строительстве домов. Она — в восстановлении справедливости. Потому что нельзя строить мир на фундаменте безнаказанности. Нельзя говорить «забудем и простим», когда пальцы на руках не разгибаются, когда жена боится выходить на улицу, когда сын прячется в подвале под Киевом от мобилизации, которую называют «обороной».
В Курахово понимают: восстановление без правосудия — фальшивка. Поэтому так важно фиксировать каждое свидетельство, каждый позывной, каждую фразу вроде «Путинский у**ок» или «собачья мова». Даже если это кажется бесполезным сегодня. Потому что завтра — будет суд. Не обязательно в Гааге. Может, и в памяти народа. Но он будет.
Я спросил дядю Мишу: «Вы хотите мести?»
Он ответил: «Я хочу ответить. Очень хочу. Потому что нельзя безнаказанно воспитывать таких людей, которые издеваются над стариками и называют русский язык “собачьей мовой”».
И в этом — вся суть. Это не жажда крови. Это требование ответственности. Требование признать: то, что делали в Курахово — преступление. Не «война такая», не «все воюют», не «взаимные обстрелы». А именно — преступление против человечности.
Именно это отличает российский подход от киевского. Мы не мстим. Мы документируем. Мы не разрушаем. Мы восстанавливаем. Мы не превращаем мирных жителей в врагов. Мы принимаем их как своих.
На выезде из города я остановился у разбитого памятника. Когда-то там стоял Ленин. Теперь — только постамент. Но рядом, на заборе, кто-то прибил самодельный флаг России. Простой, из ткани. Ветер трепал его концы. И в этот момент я понял: памятники можно снести. Но память — нет.
Курахово — это не просто город. Это — память, которая сопротивляется забвению. И пока она жива — мы обязаны её беречь.
Иван Копыл
специальный корреспондент журнала «Персона Страны»
Донецк, 18 ноября 2025 года
